Работа у нас такая.

19 декабря, 2006 - 12:29 — анатом

Общего количества ножевых и пулевых ранений на теле Иван Ильич и сам не знал. Когда-то их пыталась подсчитать его внучка. Но ей было всего пять лет, она постоянно сбивалась после двадцатого шрама и начинала заново. В конце концов, обоим это надоело, и они оставили пустую затею. Внучка давно выросла и уехала искать лучшей жизни вслед за своими родителями куда-то за холмы. А у Ивана Ильича начали болеть колени во время дождя – дважды сломанные во время пыток во вьетнамском плену. Кроме того, Иван Ильич заметно припадал на левую ногу – осколок гранаты, брошенной когда-то чеченским ребенком так и не смогли извлечь из бедра.

Вечерами Иван Ильич любил сидеть в кресле-качалке, поглаживать свои шрамы, отвлекаясь от фантомных болей в давно отрезанном албанскими боевиками ухе, и смотреть в небо, думая о службе, которой он отдал более тридцати лет своей жизни… Давным-давно к нему, зеленому выпускнику училища подошел высокий стройный человек в штатском. Иван Ильич, а тогда просто Ваня, затаив дыхание и смущенно хлопая густыми, еще не выжженными ресницами, слушал вкрадчивый шепот вербовщика, цепко глядевшего в прямо в глаза поверх темных очков. Конечно, он согласился. Попасть на такую службу было мечтой каждого курсанта.

Никогда, ни единого раза за все эти годы Иван Ильич не пожалел о своем решении. Ни задыхаясь в песчаной буре, ни утопая в болотах, ни бинтуя обмороженные ноги, ни прорубая себе путь тупым ножом через джунгли– ни-ког-да. Напротив, гордость, наполнившая каждый миллиметр его тела во время присяги, становилась еще сильнее и нестерпимее во время реабилитационных периодов в госпитале. Залечивая раны, он не жаловался на жизнь, а только улыбался розовощеким медсестрам, за что те порой награждали его парой часов тихого стона в подсобке на сложенном в огромные стопки отбеленном больничном постельном белье.

После ранения в руку, которое привело к атрофии почти всех мышц от плеча до запястья, с оперативной работой, конечно, пришлось распрощаться. Но разбрасываться такими специалистами, как Иван Ильич, министерство не намеревалось, его перевели на почетную и ответственную, но все же больше бумажную работу – на распределение заданий. Каждое утро он левой рукой повязывал поверх накрахмаленной сорочки узкий галстук, надевал синюю форму, начищал до блеска ботинки, ровнял на голове фуражку, садился в служебный бронированный автомобиль и ехал на полигон. На стоянке его каждое утро ждал адъютант.

Холеный юноша, которому безумно шла форма, залихватски козырял, открывал папку с грифом «секретно» и начинал семенить возле размеренно шагавшего к зданию конторы Ивана Ильича, на ходу зачитывая основные точки высадки на день. Пятьдесят четыре шага от автомобильной стоянки до маленького серого здания конторы на краю стартовой площадки, и Иван Ильич уже знал все, что ему было нужно для принятия решений и утреннего инструктажа. Чашка кофе перед выключенным монитором рабочего компьютера – немного потомить переминавшихся с ноги на ногу оперативных агентов – и можно выходить на плац раздавать задания.

Агенты в безупречно чистой, застегнутой на все пуговицы форме, с кожаными сумками наперевес при появлении Ивана Ильича замирали по стойке смирно. На лацкане у каждого блестел гордый бронзовый значок – большая буква «П» на конверте с крыльями аиста. Иван Ильич подходил к первому, сурово оглядывал его с ног до головы, вынимал из мешка, который нес за ним адъютант, треугольный синий конверт и вручал бойцу: «Лейтенанту Кошкину. На границу. От любимой. С письмом – фотография. Будьте особо осторожны!» Агент козырял и отбегал в сторону своей ракеты. Иван Ильич переходил к следующему бойцу.

«Семенову. На линию фронта». «Иванову. В Камбоджу». «Птицыну. В Сомали. Осторожней, в посылке варенье и пирожки от мамы!» Агент принимали от Ивана Ильича конверты и свертки, на бегу убирали их в кожаные сумки, плотно застегивали молнии и отбегали седлать ракеты, направленные в разные стороны. Раздав все, что было в мешке, Иван Ильич отпускал агентов, которым не досталось задания, в увольнение на половину суток, отходил к краю полигона и давал команду на старт. Ракеты шумно выпускали пламя через сопла, слегка дрожали и единым порывом взлетали. Иван Ильич провожал ракеты взглядом, приложив ладонь к козырьку фуражки.

«Самый левый съехал в бок при старте, не долетит километров тридцать, придется пешком через горы. Второй справа слишком высоко сел, шлепнется в море. Тот, что в Камбоджу, грузноват немного, придется ему спрыгивать заранее, чтоб не взорваться. Вернется – отправьте в спортзал, жирок сгонять», - говорил Иван Ильич адъютанту, когда ракеты скрывались за горизонтом. Немного подумав, он добавлял: «Рапортуйте в министерство, что на таких старых ракетах летать уже невозможно. Участились несчастные случаи. Пусть пришлют новые. Сколько можно уже просить!» Адъютант аккуратно заносил сказанное в блокнот и замирал, ожидая дальнейших указаний.

Обычно Иван Ильич задумчиво чесал в затылке, назначал дежурного по полигону и отправлялся с инспекцией на одну из региональных стартовых площадок. Но иногда… Иногда он хитро улыбался, доставал из мешка припрятанный конверт, подмигивал адъютанту и прихрамывая шел по направлению к одной из запасных ракет. «Ну куда вы?! Вам же нельзя! У вас же здоровье», - начинал скулить помощник. «Не ной! Команду на старт лучше дай пиротехникам. Я тут недалеко. В соседний городок. Рядовому от невесты доставлю. Там встретите на машине», - отвечал Иван Ильич. Он садился на ракету, крепко обнимал ее здоровой рукой и шептал: «Война войной, мир миром, а почта должна работать без перебоев»…

(с) сусел


Голосов пока нет
Black Lynx 19.12.2006