Парижская осень

16 октября, 2006 - 10:34 — Боб

–Господи, ну почему «парижская осень» начинается именно с тридцатипяти?! Проклятье!.. – простонала Николь и прошлась ладонями по бедрам.
Бедра стали широкими, с резко выдававшимися в стороны жировыминаплывами. Некогда миниатюрная и стройная фигурка, идеально подошедшаяпод новую моду, теперь казалась несуразной и возвращавшей в эпохуженщин от Рембрандта. Днем изъяны скрывали пышные наряды, а вот ночью…О боже! Даже страшно предположить реакцию Анри, если их знакомстводойдет до столь желанной близости!..
Скользнув взглядом потемному пятну под животом, она вздохнула. Некогда аккуратныйтреугольничек расплылся, утерял ровность и впрямь стал напоминатьбесформенное пятно…
Николь прошла в залу, к гардеробу и начала медленно одеваться.
Та идея, что зародилась утром, когда за чашкой шоколада листала забытуюАнри газету, все настойчивее завладевала сознанием. «Да, вряд ли моеобнаженное тело сведет с ума молодого красавчика, – думала она,стягивая шнурки на лифе платья. – А значит, необходимо действовать!»
Спустя три четверти часа женщина закрепила последней шпилькой шляпку,для пущей верности в последний раз заглянула на третью страницу газеты,подхватила зонт и, надевая на ходу перчатки, застучала каблучками полестнице…

* * *

Она уселась в подвернувшийсяэкипаж, расправила платье; поеживаясь от осеннего холода, назвалаадрес. Ехать предстояло недалеко – пять или шесть кварталов. Закороткую поездку придется отдать четверть франка – целых двадцать пятьсантимов! Проклятые коммуны, столкнувшие страну с рельсов правильной,спокойной жизни!.. Николь до сих пор не могла разобраться в этих новыхпарижских округах, в растущих день ото дня ценах… Однако идти пешком попыльным тротуарам на столь важное свидание она не пожелала.
Мимопоплыли сады Тюильри… Она, отогнала прочь плохие мысли и, глядязатуманенным взором на мостовую, вновь вспомнила Анри… Знакомствосостоялось восемь недель назад на выставке картин новомодного ЭдуардаМане. Николь мало что понимала в кричащих полотнах, а юный русоволосыйкрасавчик, приметив замешательство, подошел; назвавшись, милопоклонился и так замечательно все объяснил…
Вот и улица Руаяль, ведущая к церкви Мадлен. Дом восемнадцать...
Расплатившись, она скользнула на мостовую и направилась к парадному подъезду.
– Прошу вас, мадам, – посторонилась молоденькая девушка, – профессор принимает в кабинетах во втором этаже.
Отделанная тулонским мрамором лестница; длинный коридор с креслами ипятнами больших картин по стенам; тусклый блеск багетов иканделябров...
– Присаживайтесь, мадам, – проворковал тот же милый голосок, – как вас представить?
– Николь Онфлер. Я пришла по объявлению.
Девушка исчезла за одной из многочисленных дверей. Вскоре из тех жеапартаментов явился пожилой, сухощавый мужчина в черном сюртуке.Поправив пенсне на тонкой переносице, негромко произнес уставшимтенором:
– Даниэль Моруа. Профессор Даниэль Моруа. Чем могу служить, сударыня?
– Месье, во вчерашней газете я прочла… – сбивчиво начала Николь.
– Ах, вы по поводу… Что ж, извольте в мой кабинет, – он галантно простер длинную руку, указывая в конец коридора.
В кабинете, вероятно, обычном для человека, посвятившего себя науке,они провели около часа. Сидя за огромным письменным столом, профессоробъяснял суть предстоящего эксперимента; она же однозначно отвечая,мельком рассматривала обстановку: всюду шкафы с золотистыми корешкамикниг, этажерки с мудреными приспособлениями; на зеленом сукне чернеетприбор, кажется именуемый микроскопом…
– Вы не первая в моемэксперименте, – потер ладонью покрасневшие веки Моруа и положил передНиколь две фотографические картонки, – пожалуйста, взгляните… На этомизображении мадам... простите, имени назвать не могу – до моихпроцедур, а здесь после.
На обеих карточках была запечатленанезнакомая женщина, одетая в обтягивающий купальный костюм.Рассматривая первую, Николь испытала легкое отвращение; глядя же навторую, почувствовала, как захватило дух – фигура участницыэксперимента превратилась в идеальную, лицо заметно помолодело.
– Я согласна, – пробормотала она севшим голосом, – где подписать?..
– Для начала давайте придумаем вам болезнь, – предложил ученый муж ипоспешил объясниться: – Нет-нет, не пугайтесь! Это простое соблюдениеформальности – члены Академии пока не выдали официального разрешения,поэтому приходится прибегать к неким уловкам. Но… есть и в этом казусеположительные стороны: пока омоложение носит экспериментальныйхарактер, денег я за сеансы не беру. Итак, – слабо улыбнулся он, – откакой болезни вы предпочли бы у меня лечиться?
Николь беспечно пожала плечиками…
– Ну, хорошо, допустим… ночные приступы острой мигрени.
Наконец, заручившись подписью будущей пациентки, Моруа отправил ее зашелковую ширму, повелев раздеться. Раздвинув тяжелые шторы, впустил вкабинет дневной свет и придирчиво осмотрел обнаженную Николь.
Вначале она ощущала неловкость от взгляда, от бесцеремонных прикосновений, да вскоре позабыла, что перед нею мужчина.
– А грудь?.. Скажите, грудь поднимется и станет ли упругой, как прежде? – недоверчиво спросила она.
Знакомым движением тот поправил пенсне, наклонился, деловито исследовал обвислую грудь. И утвердительно кивнул:
– Да, несомненно.
– А бедра?..
– Полнотой бедер вы останетесь довольны, – кивал он, так и эдакповорачивая женщину и ощупывая жесткими пальцами лишние складки наживоте, на бедрах и ягодицах. При этом устало приговаривал: –Стопроцентной гарантии, как известно, медицина не дает. Но лет надесять вы помолодеете – обещаю. Можете одеваться, мадам…

* * *

Первый сеанс был назначен на следующий день.
Николь ехала на улицу Руаяль в приподнятом настроении. Еще бы! Скоропредстояло возвратиться в молодость – ей снова будет двадцать пять, итогда Анри уж точно не устоит! Радости не поубавилось и отпредостережения Моруа – приведя ее в какое-то помещение с кисловатымзапахом, тот обмолвился: возможно, в течение первой половиныэксперимента с телом произойдут странности; затем все придет в норму, ик сороковому сеансу она себя не узнает.
«Не страшно, – поспешноскидывала она с себя одежду, – двадцать дней пролетят быстро. Из комнатвыходить не стану, а в коротких поездках к профессору под вуалью лицане признают. Зато потом!..» И с этими мыслями женщина, уж ни сколь нестесняясь своей наготы, улеглась на высокую кушетку.
ДаниэльМоруа уже возился с какими-то проводами и трубками, гремел склянками,разводил порошки. Потом, склонив сутулую фигуру, колдовал над ее телом…
Она мужественно снесла несколько болезненных уколов и, расслабленно прикрыв глаза, предалась воспоминаниям об Анри…
Он бывал у нее каждый вторник. Специально к этому дню она заказывала увладельца ресторана «Ле Порт» ужин с отменным красным вином. За столомони беспечно болтали о Париже, о моде, делились сплетнями о светскойжизни. Кажется, мальчик всегда уходил довольным: целовал руку и шепталслова прощания. А в последний раз, когда позабыл свои газеты, дажеосмелился коснуться ее талии и скользнул рукою вниз – по бедру.Воспоминания о мимолетном прикосновении сызнова взволновали кровь.
А вот в мансардной квартирке на перекрестке Одеон ей удалось побыватьлишь однажды. В тот день они сговорились отправиться на бульварСен-Жермен, и удобнее было встретиться у Анри. Обычная обитель юногохолостяка – три меблированные комнатки с воркующими голубями заоконцами в наклонном потолке; беспорядок; стойкий запах недорогихсигар. Тогда ее впервые кольнула ревность – над секретером виселпортрет невероятно красивой женщины.
– Кто это? – не смогла удержать она любопытства.
– Сара Марсан, – крикнул из другой комнаты молодой человек, разыскиваятрость, – великая танцовщица начала века. Что бы посмотреть на нее, втеатр де ла Виль съезжался весь цвет Европы.
Отыскав, наконец, пропажу, он остановился позади Николь и, с грустью взирая на портрет, поведал:
– Когда Марсан уже не смогла танцевать, то решила навсегда покинутьсвет – переехала на север Италии, и поселилась в каком-то монастыре.Говорят, там и умерла…
Воспоминания о той сценке вызвали улыбку, да рядом послышался профессорский тенор:
– О, вы улыбаетесь! Это означает, мадам Онфлер, что ваше тело хорошо воспринимает мои снадобья.
Она открыла глаза; сквозь блестевшие стекла пенсне на нее приветливовзирал спаситель. Поснимав провода и трубки, он помог встать с кушеткии спросил:
– Как вы себя чувствуете?
– Неплохо. Тело как будто стало легче и прибавилось сил.
– Замечательно. Первый сеанс окончен – можете одеваться.

* * *

На двадцатый день она едва смогла выйти на улицу – держась за перила инашаривая ослабевшими ногами каждую ступеньку, долго спускалась полестнице. Потом, держась за столб газового фонаря и приподнимая густуювуаль, с четверть часа высматривала подслеповатыми глазами экипаж…
У дома номер восемнадцать по улице Руаяль ее поджидала служанка Лиз,посланная заботливым Моруа. Та помогла преодолеть последние метры;однако от ширмы до высокой кушетки изможденная женщина, на вид которойбыло не меньше шестидесяти, дошла сама. С той же решительностьюулеглась и, прикрыв глаза, прошептала:
– Я готова, месье – скорее начинайте…
Спустя пять минут тело Николь опять обвивали провода и трубки, а на лице блуждала улыбка…
Уже после третьего сеанса она внезапно поняла: предостереженияпрофессора сбываются – лицо потемнело, покрылось сетью тонких морщин;мышцы утратили силу и стали дряблы. И с каждым возвращением домойженщина подходила к зеркалу и с ужасом обнаруживала все новые и новыепризнаки внезапно надвигавшейся старости. Но от отчаяния, от слез иистерики спасали мысли об Анри. Ради этого божественного юноши она былаготова пойти на все!
Бедный Анри так удивился ее письму, вкотором она рассказала о «болезни», о необходимости прервать на пятьнедель свиданья. Теперь вместо визитов по вторникам, он присылалроскошный букет роз с неизменной запиской, где размашистым почеркомжелал скорейшего выздоровления, поторапливал время и извещал оготовности примчаться к ней в любую минуту. И, роняя счастливые слезы,она вновь ехала в восемнадцатый дом по улице Руаяль…
«Сегоднядвадцатый сеанс, – медленно проплыла радостная мысль, – с завтрашнегодня мое тело начнет молодеть и наливаться силой. Мне непременно нужнысвежие силы, чтобы подальше отодвинуть проклятую «парижскую осень»!Непременно!..»
Она почувствовала, как сознание проваливается всладкую негу, в теплый удивительный сон; но противиться не стала. Кчему? Профессор объявит об окончании сеанса.
И скоро сквозь туманную пелену послышался его строгий окрик:
– Лиз!
Кто-то подошел, коснулся ее груди…
– Она уже не дышит, месье.
– Пошлите в участок за констеблем.
Часто простучали каблучки, скрипнула дверь…
«Странно… о ком они говорят?.. Кто не дышит?»
Слух понемногу притуплялся, но будто издалека она еще слышала шелест бумаги и уставший тенор Даниэля Моруа:
– Так-так-так… И на что же у нас жаловалась мадам Николь Онфлер? Ах да!ночные приступы острой мигрени. Ох уж эта проклятая мигрень!.. За тринедели способна вытянуть из человека все соки. Жаль, но ничего неподелаешь…

В соседней комнате, на такой же высокойкушетке лежала молодая женщина. Ослепительной красоты обнаженное телотак же опутывали провода и трубки; и глаза были так же прикрыты, однакоупругая грудь равномерно вздымалась здоровым и чистым дыханием.
Рядом на стуле сидел русоволосый юноша, держал в руках ее ладонь и, слегка поглаживая, шептал:
– Все будет хорошо, милая Сара… Ты снова, как и полвека назад станешьнеотразимой. Профессору необходимо еще двадцать дней – я уже нашелпоследнюю пациентку. Все будет замечательно – обещаю…

© Валерий Рощин


Ваша оценка: Нет Рейтинг: 5 (4 голоса)
Avital_she 16.10.2006

Мрак просто! Жуткая история

ЛИСА 16.10.2006

А мне понравилась